Суеверия викторианской Англии | Музей Мировой Погребальной Культуры

Суеверия викторианской Англии

Блогер Екатерина Коути родилась Казахстане, но переехала в США, где получила степень бакалавра по специальности «английская филология» и закончила магистратуру по специальности «сравнительная литература». Изучает литературу XIX века, историю и фольклор, пишет книги об Англии 19 века. Сегодня вашему вниманию представляем  главу №4 из её книги «Суеверия викторианской Англии» под названием «Смерть и похороны».

У леди скорбный экипаж
С шестеркой лошадей.
У леди черный гончий пес,
Бегущий перед ней.

На экипаже черный креп
И кучер безголов,
А платье леди источил
Узор могильных мхов.

«Прошу вас, — леди говорит, —
Мой разделите путь!»
Но только лучше я пешком
Дойду когда-нибудь.

В ночи не слышен стук колес,
Не ноет скрип ступиц,
Беззвучно экипаж плывет
Под мерный блеск зарниц.
«Прошу вас, — леди говорит, —
Поедемте со мной!»
Дитя из колыбели взяв,
Везет его с собой.

« Прошу вас, — леди говорит, —
Ускорю путь я ваш».
Невесту, бледную, как снег,
Сажает в экипаж.

«Прошу вас, — леди говорит, —
Лишь вас карета ждет».
И знатный сквайр в экипаж
Как миленький взойдет.

«Прошу вас, — леди говорит, —
Прокатимся быстрей».
И вот старик на костылях
Карабкается к ней.

Уж лучше топать сотню миль
Или бежать бегом,
Чем, встретив этот экипаж,
Увидеть леди в нем.

«Прошу вас, сядьте-ка сюда,
Не говоря ни слова!
Здесь хватит места и для вас,
И для всего живого!»
(«Lady Howard»)

Героиня этой баллады — леди Мэри Говард, знаменитый дартмурский призрак. Говорят, что именно ее история и черный пес поразили воображение сэра Артура Конан Дойля настолько, что он подарил миру «Собаку Баскервилей». Впрочем, сэр Артур с каретой-призраком не встречался, а поверил на слово знакомому. Иначе, как знать, что произошло бы со знаменитым писателем. Ведь эта встреча не сулит прохожим ничего хорошего, кроме быстрой и безболезненной смерти. Согласно легенде, леди Говард жила в начале XVI века и, будучи богатой невестой, сменила поочередно четырех мужей. Все они умирали так быстро, что только в четвертом браке Мэри успела родить ребенка. Но и сын ее долго не прожил, хотя сама леди Говард скончалась в почтенном возрасте 75 лет. После смерти Бог наказал ее тем, что каждую ночь в карете из костей своих бывших мужей (четыре черепа украшают четыре угла экипажа) леди Говард проделывает путь в 30 миль от своего дома в Тавистоке до замка Окхэмптон и обратно. Перед каретой бежит дьявольский черный пес с красными глазами и ужасными клыками, а на облучке сидит безголовый кучер. Если карета остановиться возле чьего-то дома, живущий в нем вскоре умрет.

Хотя историческая леди Говард вовсе не была отъявленной злодейкой, имела несколько детей и всего-навсего развелась со своим жестоким четвертым мужем, вернув себе фамилию Говард, взятую в третьем браке, народ в Дартмуре до сих пор верит, что сухой стук костей, слышимый на дороге по ночам, возвещает скорую смерть. Нам же с вами предстоит узнать, как, с точки зрения викторианцев, выглядела смерть, какие приметы свидетельствовали о ее приближении и какие традиции ее окружали.

Предвестники смерти

Как и у многих германских народов, смерть у англичан чаще всего предстает мужчиной, а не женщиной. Это Мрачный Жнец, скелет в темных одеждах и с косой в руках. Он может наносить визиты пешком, но чаще разъезжает на коне. Образ Смерти в седле возник под влиянием стиха из Откровения 6:8, где упоминается «конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть». Мрачный Жнец не лишен своеобразного обаяния и частенько вступает в споры со своими «клиентами», а иногда сдается в ответ на их доводы.

Следующая история входила в репертуар бродячих певцов из графства Гламорган (Уэльс) в начале XIX века: Эван Бач — Маленький Эван — из городка Портковл мечтал дожить до преклонных лет. Когда за ним явился Смерть, Эвану было шестьдесят и, по его мнению, умирать ему, конечно, «до смешного рано». Эван вежливо поприветствовал Смерть и пригласил того присесть на скамейку у камелька.
— Некогда мне, — отнекивался посетитель. — Нужно нанести еще пару визитов в ваших краях.
— Время уже позднее, а каких-то полчаса ничего не изменят, — заметил Эван.
— Я очень спешу, так что следуй за мной, — настаивал Смерть.
— А не рановато ли? — осведомился Эван. — Мне всего-то шестьдесят, а уж сколько добрых дел я совершу к восьмидесяти!
— Так-то оно так, — ответил Смерть, угрожающе постукивая костями, — но я уже принял решение забрать мужчину твоего возраста прямо сегодня или самое позднее завтра. А то шестидесятилетние начинают задаваться.
— Ну так возьми Билли Джеймса из Ньютона, — предложил Эван. — Ему только что стукнуло шестьдесят. Да, вот именно. Если подумать, он даже обрадуется, ведь бедолагу лет с сорока мучает ревматизм. Это послужит хорошим предупреждением для остальных.
Смерть сурово посмотрел на Эвана Бача и сообщил:
— Мне нужен здоровый мужчина, про которого потом скажут: «Господь прибрал его в самом рассвете сил».
— Ну так я порекомендую тебе настоящего здоровяка! Как раз тот, кто тебе нужен! Да, вот именно. Большой Дейви из Пайла. Да он может сорок миль без устали прошагать! Как тебе мое предложение? А то на тебя не угодишь.
Все это старик проговорил, с улыбкой потирая руки.
— В наших краях полно мужчин гораздо крепче меня, — продолжал Эван. — Взять хотя бы Неда из Мэртир Маур, или Джека из Конелли, или хоть старого дядюшку Дика из Ньютона. А ведь всем им за восемьдесят перевалило!
— Вот именно, все они для меня слишком старые, — не сдавался Смерть.
— А что, если я отдам тебе все мои сбережения? Их прилично накопилось, только ты, чур, никому не рассказывай, — подмигнул Эван Смерти. — Почти три тысячи фунтов.
— Деньги мне ни к чему, — сказал Смерть. — Но если хочешь заключить со мной сделку, я готов нарушить свои правила.
— Конечно, дорогуша! Проси чего хочешь, я все сделаю. Да, вот именно!
Смерть понизил голос и произнес со всей серьезностью:
— Мои условия таковы: ты должен почаще работать на поле, а то ведь совсем обленился, как скопил три тысячи фунтов.
— Обещаю трудиться каждый день, кроме воскресенья! — согласился Эван.
— Ты обязуешься ухаживать за своей теткой, которая живет на приходское пособие.
— Будет сделано!
— Подаришь новую лодку племяннику, он как раз собирается жениться.
— Само собой!
— Не будешь таким скупердяем, как в последние несколько лет, — продолжал Смерть.
— Все, что только пожелаешь! — ответствовал Эван.
— И наконец, — сказал Смерть, — будешь больше жертвовать на бедных и помогать деньгами приходской церкви. Если нарушишь хоть одно из этих условий, я сразу за тобой приду.
— А если выполню все, то смогу жить вечно?
— Нет, но в таком случае дотянешь до ста лет. Еще лет сорок проживешь, не меньше.
— Дорогуша, да если я хоть до девяноста девяти доживу, все равно буду на седьмом небе от счастья. Да, вот именно!

Смерть отправился своей дорогой, а Эван остался выполнять условия сделки. Тетушку Молли он поселил у себя дома, племяннику купил новую лодку и уже не проходил мимо коробки для сбора пожертвований, чтобы не опустить в нее деньги. Так продолжалось до тех пор, пока ему не стукнуло девяносто. К тому времени тетушка успела скончаться, а племянник нажил состояние. Эван вновь стал корыстолюбивым и жертвовал на церковные нужды все меньше и меньше. К девяноста трем годам он и вовсе прекратил добрые дела. Немного погодя за ним пришел Смерть. Эван умолял его о еще шести годах жизни, но уговоры не помогли, ведь условия сделки были нарушены.

Иногда Смерть был не чужд «человеческим» привязанностям. По крайней мере так рассказывали в Уэльсе в первой половине XIX века. На эту историю оказал влияние традиционный мотив «Смерть и Дева», когда Смерть предстает в образе жениха и уводит девицу в свои чертоги.
В Меллинкурте, в четырех милях от городка Нит (графство Порт-Толбот), жила старая тетушка Нэн. Несколько раз невидимая сила уносила ее прочь, над горами и ручьями, через равнины и леса, но каждый раз возвращала ее домой. Никто не знал, что именно происходило с тетушкой Нэн. Поговаривали, что время от времени ее посещает незнакомец в длинном сером плаще и серой шляпе с обвислыми полями. Лица его никто не мог разглядеть. Хотя соседи не раз наблюдали, как он входит к тетушке Нэн, никто не видел, чтобы он выходил из ее дома. А когда незнакомец проходил мимо, раздавалось бряцанье, как от кандалов или бьющихся друг о друга ключей. Племянник Нэн вернулся из плавания и решил, что если странный гость вновь пожалует, уж он-то разгадает эту тайну! Одной декабрьской ночью его желание исполнилось. Джек спал на втором этаже, но через щели в полу мог с легкостью разглядеть, что творится на первом. Посреди ночи он услышал стук в дверь. Тетушка же не сразу его расслышала, так что стук повторился трижды.
— Кто там? — спросила она, поднимаясь.
— Сама знаешь кто, — последовал ответ.
Тетушка сняла засовы, и Джек увидел, как в дом вошел незнакомец в сером плаще. Старушка опустилась на скамью.
— Я пришел за тобой, — сказал гость.
— Подожди чуток, — ответила Нэн. — Я еще не готова. Ночь сегодня холодная.
И она вздрогнула. Они еще поговорили, а потом незнакомец скинул плащ, под которым оказался настоящий скелет. Джек задрожал от страха, но продолжал наблюдать за странной парочкой.
— Третий раз я тебя прошу, — сказал скелет. — Сегодня ночью ты станешь моей невестой.

Тетушка Нэн поежилась на скамейке. Они еще пошептались, но скелет вдруг схватил старушку и закружил ее в танце. В бешеном темпе они кружили по комнате, пока Нэн не почувствовала себя дурно и не попросила передышки. Пока она отдыхала, скелет накинул на плечи плащ, надел шляпу и приготовился к отъезду. Он распахнул дверь, подхватил тетушку Нэн, а когда Джек бросился к окну, то разглядел в лунном свете навьюченную серую лошадь, пбджидавшую их перед домом. Скелет усадил Нэн в седло, затем сам вскочил на лошадь, и они ускакали прочь со скоростью молнии. Соседи пришли к выводу, что за тетушкой Нэн приехал Смерть, ведь с тех пор она как в воду канула.

Будучи истинным джентльменом, Смерть не приходил без предупреждения, а заранее объявлял о своем визите. Увидев или услышав что-то необычное, люди в точности знали, что близится смертный час. Смерть предвещали любые внезапные звуки: звон в ушах, мерное щелканье жука-точильщика, стрекот сверчка, шорох на пустой лестнице, потрескивание мебели, собачий вой посреди ночи, скрип невидимой телеги на улице. Особенно зловещим считался тройной стук в дверь, за которой никого не оказывалось. Подробнее об этом суеверии можно прочесть в романе Джорджа Элиота «Адам Бид», повествующем о жизни в английской провинции в конце XVIII века. В нижеприведенном отрывке главный герой, плотник Адам Бид, мастерит гроб для скончавшегося соседа, как вдруг слышит необычный звук:

«В этот миг послышался резкий стук, словно о входную дверь ударяли веткой ивы, и Джип, вместо того чтобы залаять как обычно, громко завыл. Встревоженный, Адам подошел к двери и распахнул ее. Никого за ней не было. <…> Адам обошел вокруг дома, но не заметил ничего, кроме крысы, что метнулась в сарай, когда он проходил мимо. Недоумевая, он вернулся домой. Таким необычным был тот звук, что как только Адам услышал его, в голове сам собой возник образ ивы, ударяющей о дверь. Поневоле он вздрогнул, вспоминая материнские россказни о том, что именно такой звук предвещает чью-то смерть». На следующий день Адам узнал, что ночью утонул его пьянчуга-отец. Предсказание оказалось точным.

Многие верили в так называемые «свечки мертвецов» — голубые огоньки в воздухе, появление которых предвещало скорую смерть в округе. Загорались они над тем местом, где будет выкопана могила, или же над поверхностью воды, если вскорости кто-то утонет. Валлийцы верили, что эту примету даровал им святой Давид, покровитель Уэльса. Святой молился, чтобы его паства могла заранее узнавать о приближении смерти и достойно подготовится к переходу в мир иной. Вот Господь и зажег для них особые свечи. Размер призрачного огонька указывал на возраст будущего покойника. Если суждено умереть ребенку, огонек будет крошечным, зато взрослый может рассчитывать на иллюминацию посолиднее.

Завораживающим, хотя и неприятным, зрелищем были призрачные похороны. В начале XIX века в Уэльсе бытовало мнение, что настоящим похоронам предшествует призрачная репетиция: можно услышать, как бестелесный плотник вбивает гвозди в гроб или священник читает проповедь. Рядом с ними духи тех, кто будет присутствовать на поминках, поднимают бокалы и вкушают призрачную пищу. Кто-то считал, что такие видения доступны всем людям, но в особенности тем, чьи окна выходят на кладбище. Тогда призрачными процессиями можно любоваться хоть каждую ночь. Другие же уверяли, что узреть призрачные похороны могут только ясновидящие. Подобный феномен описывали и жители острова Мэн. Некоторые клялись, что призрачная процессия может нагнать прохожего на безлюдной дороге и положить похоронные носилки ему на плечо. Впрочем, встреча с реальной похоронной процессией тоже ничего хорошего не сулила. В начале XIX века суеверная дама из Хартфордшира прославилась тем, что в дорогу захватывала набор булавок на случай встречи с похоронной процессией. Булавки она бросала из окна кареты, чтобы отвести беду.

Способность предугадывать время собственной или чужой смерти связывалась с ясновидением, даром, которым народная молва наделяла шотландских горцев. В XVII–XVIII веках, не только фольклористы, но и ученые мужи всерьез занимались изучением этого феномена. Сами шотландцы ценили ясновидение как национальное достояние, выгодно отличавшее их от англичан. Вместе с тем возникал вопрос о передаче ясновидения по наследству, ведь дети многих провидцев были напрочь лишены этого дара. Согласно общему мнению, далеко не каждый горец-провидец, зато у любого провидца обязательно были шотландские корни. Даром ясновидения гордились, хотя он приносил скорее скорбь, чем радость. Провидец в точности знал, когда ему или кому-то из близких предстоит отойти в мир иной. Незадолго до смерти он видел своего двойника, закутанного в саван.

Знаменитый рисунок Данте Габриэля Россетти «Как они встретили самих себя», где изображена пара любовников, столкнувшихся в лесу словно со своим отражением в зеркале, иллюстрирует именно это поверье. Дама падает в обморок потому, что узнала дурную примету. По всей Англии сверхъестественного двойника, встреча с которым предвещала смерть, называли «фетч». Йоркширцы именовали его «уафф» и клялись, что смерти можно избежать, если обругать его как следует. Один йоркширец наткнулся на своего двойника в бакалейной лавке и набросился на него с угрозами: «А ты что здесь забыл? А ну-ка убирайся подобру-поздорову! Пошел вон, кому говорят!» Пристыженный уафф поплелся прочь и более не досаждал храбрецу.

Встреча с духом умершего родственника

Самой известной предвестницей смерти на Британских островах является, безусловно, ирландская баньши. Она предстает как в образе юной девушки с длинными волосами и серым плащом поверх зеленого платья, так и уродливой старухи, но тоже длинноволосой. Баньши можно застать у ручья, где она полощет окровавленные одежды людей, обреченных на смерть. Главное, не просить ее постирать вашу рубашку, иначе оскорбленная баньши задушит вас в два счета. В другом, более известном варианте легенды баньши бродит возле дома будущего покойника и своим криком оповещает его о скорой смерти. Однако большинство викторианцев вряд ли слышали или рассчитывали услышать завывания баньши. Дело в том, что баньши «обслуживает» только представителей старинных ирландских и шотландских родов. Менее родовитых господ она попросту игнорирует.

Над теми, кто придавал мрачным предвестиям чрезмерное значение, любили посмеяться. Да и сами суеверные господа потом хохотали от души — еще бы, такой груз, как собственные похороны, с души свалился. Рассказывали, к примеру, как некий пастор шел с фермы, где учил детей катехизису. В дороге его застал звон, исходивший из ниоткуда. Звон следовал за ним несколько миль, так что домой пастор вернулся в унылом настроении. Призрачный звон всегда предвещал смерть, а пастор, хотя и был христианином, народными приметами тоже не брезговал. Но какова же была его радость, когда, скинув сюртук, он увидел, что из кармана выкатился колокольчик. Несколько часов назад на ферме поднялся рой пчел, и почетного гостя попросили образумить насекомых звоном. В суматохе пастор совершенно забыл, куда сунул колокольчик, так что принял его треньканье за зловещий перезвон смерти.

Люди предпочитали умирать дома, в кругу семьи. Приготовления к смерти обычно не занимали много времени. Уладить дела, написать завещание — это удел высших сословий. Беднякам было проще — главное, правильно лечь в постель. По бытовавшей тогда примете, если кровать стоит не параллельно половицам, а пересекает их, то лежащий на ней человек будет умирать долго и мучительно. То же самое произойдет, если в подушке или перине окажутся голубиные перья. Последняя примета частично объясняет способ эвтаназии, когда из-под головы больного убирали подушку, тем самым затрудняя дыхание и ускоряя наступление смерти. Нет подушки — нет и зловредных перьев. Чтобы не испытывать деликатность Смерти, следовало сразу же правильно разместить и постель, и умирающего. Тогда душа быстро расстанется с телом, предоставив родственникам заботиться о бренных останках.

Несмотря на то что христианство не поощряет чрезмерной заботы о мертвом теле, уже лишенном благодати после отделения души, для викторианцев, видевших смерть довольно часто, важно было правильно проводить покойника, чтобы ненароком не приманить новую смерть. В первую очередь умершему закрывали глаза, иначе мертвец будет высматривать, кому из членов семьи предстоит умереть в следующую очередь. На глаза по древней традиции клали монеты. Готовя тело к похоронам, его обмывали, подвязывали подбородок платком, расчесывали волосы. То была сугубо женская работа, и женщины ей гордились. Помочь вдове приходили соседки или приезжали родственницы.

В комнате покойного всегда занавешивали зеркала. Считалось, что если посмотреться в это зеркало, увидишь мертвеца за спиной. Сразу же после чьей-то смерти следовало распахнуть окно, чтобы душа могла отлететь в мир иной. Держать двери нараспашку нужно было и во время похорон, до тех пор пока похоронная процессия не вернется с кладбища. Только так семья могла избежать еще одной смерти в ближайшем будущем. Чтобы в отсутствие хозяев из дома ничего не украли, сторожить добро оставляли кого-нибудь из родни. Под кровать, на которой лежал покойник, ставили миску с холодной водой, чтобы трупный запах ушел в воду. Как символ бренности всего сущего на живот покойнику ставили тарелку с солью и землей. Помимо символического у этого акта было и более приземленное значение: многие верили, что нагруженная тарелка предотвратит попадание воздуха во внутренности и труп не раздуется.

ПОЕДАНИЕ ГРЕХА

В некоторых графствах, хотя и очень редко, практиковался неаппетитный ритуал — поедание греха. Обычно в роли поедательниц выступали нищие старухи. В сельском обществе они занимали положение «неприкасаемых» — односельчане не общались с ними без крайней необходимости. В 1870 году учительница из Норфолка так описала знакомую ей «грехоедку»: «Однажды она до бессознательного состояния напилась маковым чаем. Обеспокоенная соседка побежала за пастором, а тот пришел к выводу, что человеческая помощь в данном случае уже бесполезна, и выполнил свой долг, прочитав над ней молитвы и отпустив ее грехи… Мало-помалу дурман рассеялся, но когда старуха поднялась, соседка сообщила, что отныне она мертва в глазах церкви. Все ее грехи отпущены, а поскольку теперь для мира ее не существует, снова нагрешить она не сможет. С тех пор она стала зарабатывать на жизнь в качестве поедательницы грехов». Во время похорон грехоедка съедала кусок хлеба и соль с тарелки, символически принимая на себя грехи покойника. На востоке Англии в качестве оплаты за свой труд она получала 30 пенни. Фольклористы второй половины XIX века скептически относились к упоминаниям о ритуальном «поедании греха» и особенно к попыткам связать этот ритуал с древней практикой каннибализма. Принято считать, что если профессия «грехоеда» все же встречалась в XVII–XVIII веках, в XIX веке она сошла на нет. С другой стороны, во многих деревнях утверждали, что каждая капля вина, выпитая на поминках, соответствует греху покойника. Так что благочестивые гости налегали на спиртное с целью облегчить загробную жизнь усопшего.

ФОТОГРАФИЯ ПОСТ-МОРТЕМ

Пока покойный еще не совсем окоченел, родственники стремились увековечить его память в фотографии. Этот обычай был распространен в первую очередь среди английского среднего класса. Лондонские «Браун и сын» или мистер Флемонс из Тонбриджа (Кент), а также многие другие фотоателье занимались изготовлением так называемых carte-de-visite — постмортем. Это были посмертные снимки, напечатанные в нескольких экземплярах и оформленные в картонные паспарту, иногда даже с золотым тиснением. В память об умершем их дарили родственникам и друзьям семьи.

Несомненно, фотографии постмортем берут начало из посмертных портретов, эмалевых миниатюр и скульптур, которые в предыдущие столетия заказывали в память о покойных. В отличие от традиционных видов искусства, где художник и скульптор выступали посредниками между объективной реальностью и идеальным миром, фотография была точна и беспристрастна, позволяя до мельчайших деталей запечатлеть образ умершего. Но и тут традиция оказала свое влияние. С 50-х годов XIX века, когда фотографы от дорогих дагерротипов перешли к более дешевым способам съемки, фотографии постмортем превратились в особый, востребованный жанр.

Поскольку художники, даже делая посмертный портрет, изображали на своих полотнах живых людей, то и фотографы стремились запечатлеть умершего так, словно он был еще жив, — сидя или стоя, с открытыми глазами, иногда в окружении живых родственников, включая маленьких детей. В крайнем случае — придать лицу умершего вид безмятежного сна, а фотографию дополнить траурными символами: увядшими цветами, гирляндами и крестиками.

Умерших детей часто фотографировали с игрушками или на руках у скорбящих родителей. Так как детская смертность была очень высока, то именно ребятишек чаще всего можно увидеть на посмертных фотографиях. Порой это становилось единственным шансом сохранить память о ребенке. При жизни детей иногда не успевали сфотографировать, ведь позировать фотографу в те времена приходилось подолгу сохраняя неподвижность. А как заставить егозу пяти-шести лет сидеть ровно, застыв в одной позе?

Еще одна заметная тенденция в фотографиях постмортем — запечатлевать умерших в пышно декорированных гробах, в прекраснейших кружевных саванах, так чтобы стало понятно, что человек уже приобщился к сонму небесных ангелов и больше не вернется в обитель страданий.

Красивые саваны сами по себе были характерной чертой викторианских похорон. В XVII веке для поддержки английской шерстопрядильной промышленности был принят парламентский акт, предписывающий хоронить всех умерших, кроме нищих и жертв чумы, в шерстяных саванах.

Время шло, закон повсеместно начали игнорировать, а в 1814 году его окончательно отменили. Под влиянием романтизма смерть стала восприниматься как торжественный момент перехода души в вечность, так что и одеяний она потребовала особых. Покойника, конечно, могли обрядить в повседневную одежду, однако девственниц и детей стало принято хоронить в одеяниях цвета чистоты и безгрешности, легких, как крылья ангелов.

Купить саван можно было в лавке гробовщика. Готовые саваны шили из дешевых тканей и украшали бумажными оборками, однако некоторые женщины проявляли смекалку и заранее готовили свой собственный саван, более добротный, чтобы не стыдно было людям на глаза показаться. Изящный кружевной саван нередко входил в приданое невесты.

В музее Йорка хранится саван, вышитый в начале XX века одной йоркширкой. Он показался ее родственникам таким красивым, что вместо того, чтобы похоронить ее в нем, они оставили саван себе на память.  В торжественном и благостном виде тело умершего выставляли дома в открытом гробу, чтобы родственники и знакомые могли с ним попрощаться.

Восприятие смерти в те времена значительно отличалось от нашего. Во-первых, умирали тогда не в пример чаще и большее число умерших были детьми или же людьми молодыми. Во-вторых, тела покойных вплоть до самых похорон находились дома. Многие англичане из рабочего класса вспоминали, что им не раз приходилось спать в одной комнате с умершей бабушкой, братом или сестрой. Наконец, помогала вера в бессмертие души, и умирающие не боялись столкнуться с небытием за порогом смерти. Вместе с тем следует отметить, что со второй половины XIX века смертность в Англии начала снижаться: если в 1868 году на 1000 человек приходилось 21,8 смертей, то в 1908 — уже 14,8. Средняя продолжительность жизни в Англии и Уэльсе тоже постепенно увеличивалась — с 40,2 лет в 1841 году до 51,5 годов в 1911.

Похороны в викторианской Англии

   Похороны в викторианской Англии зависели от общественного положения, которое занимала семья покойного, а также от готовности раскошелиться. Вплоть до начала XX века на похоронах не экономили. Помпезные похороны подчеркивали статус семьи и давали родственникам умершего возможность «пустить пыль в глаза» соседям. В то время как английские крестьяне сами занимались организацией церемонии, их зажиточные соотечественники обращались в контору гробовщика. Прейскурант в таких заведениях был рассчитан на людей с разными уровнями доходов. В 1870 году за 3 фунта 5 шиллингов гробовщики предоставляли следующий пакет услуг: карету, запряженную лошадью, гроб без украшений, но с обивкой из ткани; покров для гроба; перчатки, шарфы и повязки для плакальщиков. В эту же сумму входили услуги кучера, носильщиков и немого плакальщика. Присутствие последнего придавало похоронам торжественность, хотя его обязанности были несложными — молча и со скорбным видом стоять у входа в дом, держа в руках посох с бантом. Глядя на немого плакальщика, прохожие проникались печальной атмосферой похорон. Именно в таком качестве решил применить Оливера Твиста его хозяин-гробовщик, которому понравилось «меланхолическое выражение лица» мальчика. Немого плакальщика легко было опознать по цилиндру, с которого свисал длинный, почти до пояса шарф — черный или, в случае детских похорон, белый.
При желании и финансовых возможностях можно было нанять катафалк и траурные кареты, чтобы доставить семью на кладбище. Запряженных в них лошадей украшали плюмажами из страусиных перьев.
Число плакальщиков, несущих посохи с бантами или подносы со страусиными перьями, тоже зависело от платежеспособности клиента. Присутствовавшие на похоронах дамы надевали плащи с капюшонами, господа облачались в черные плащи, часто взятые напрокат у гробовщика, и привязывали к шляпе узкую черную ленту. Так выглядели похороны людей среднего достатка и выше. Поскольку воскресенье являлось праздничным днем, в этот день не советовали проводить похороны и копать могилу. Оставлять покойника дома в воскресенье тоже считалось нежелательным, так что похороны старались закончить до выходных, за исключением тех случаев, когда смерть наступала в праздник. Тогда утешение можно было черпать разве что из валлийского поверья, что по воскресеньям умирают люди праведные.
Совсем иная картина наблюдалась в семьях городской бедноты. Воскресенье — единственный выходной день, а отпроситься с работы даже по такому серьезному случаю было невозможно. Так что бедняки из трущоб в пику суевериям и к вящему неудовольствию остальных горожан выбирали для похорон именно воскресенье. На этом их мытарства не заканчивались. Смерть могла случиться внезапно, а если в семье не хватало денег, чтобы зарыть покойника в первое же воскресенье после его кончины, труп оставался дома до тех пор, пока родственники не соберут нужную сумму. Порой на подготовку к похоронам уходило несколько недель. На протяжении этого времени труп лежал в той же комнатенке, в которой ютилась вся семья.
Впрочем, иногда похороны задерживались не только по случаю выходного дня или из-за отсутствия средств. Довольно оригинально телом своего супруга распорядилась уроженка Дарема в 1747 году. Ее супруг, ректор Седжфилда, отправился к праотцам за неделю до сбора церковной десятины. В случае смерти ректора десятина отходила епископу Дарема, но такой утечки капитала находчивая леди никак не могла допустить. Поэтому она решила… засолить мужнин труп. «Соленый пастор» пролежал в комнате вплоть до того дня, когда прихожане явились с долгожданной десятиной. Ушлая вдова припрятала деньги и лишь тогда объявила о кончине супруга. Тем не менее слухи о «соленом пасторе» расползлись по округе, а дух обиженного ректора еще долгие годы не мог успокоиться.
Эксцентричный сэр Джеймс Лоутер, первый граф Лонсдейла, родившийся в 1736 году, тоже долгое время не мог похоронить жену, но уже по другим причинам. В молодости он страстно влюбился в красавицу-простолюдинку. Из-за своего зависимого положения девица не посмела отказать высокородному ухажеру. Граф увез ее в Хэмпшир, окружил роскошью, но молодая любовница угасла от тоски по дому. После ее смерти Лоутер никак не мог расстаться с прекрасным телом. Даже когда труп начал гнить, граф по-прежнему сажал любимую покойницу за стол и вел с ней беседы. Из-за невыносимого запаха из поместья разбежались слуги. В конце концов даже безутешный сэр Джеймс понял, что возлюбленную уже не вернешь. Сначала он приказал положить ее тело в стеклянный гроб и еще долго любовался ее останками. Лишь через некоторое время он решился предать тело христианскому погребению. Девушку похоронили на кладбище Пэддингтон в Лондоне, а когда от нее остались одни воспоминания, граф совсем затосковал. Характер его испортился настолько, что среди своих арендаторов сэр Джеймс снискал нелестное прозвище «Злобный Джимми».
Для того чтобы узнать об исконных английских похоронных обычаях, нам нужно отправиться в сельскую местность. Там с погребением не тянули, хотя могли и отложить его на день-другой, чтобы родня из дальних мест успела проститься с умершим. Поскольку считалось, что тело покойного нельзя ни на минуту оставлять в одиночестве, вечером перед похоронами родные и близкие устраивали бдение над телом. В XIX веке этот обычай практиковался в основном ирландцами и шотландцами. Со смесью негодования и восхищения англичане из среднего класса читали об удалых забавах во время бдений. К примеру шотландцы, чтобы не заскучать, играли в карты, причем карточным столом служил гроб. Поскольку слезами голод не утолишь, хозяева подносили гостям угощение, нередко и спиртное. То и дело бдение превращалось в попойку, а гости настолько входили во вкус, что пировали несколько дней напролет, забывая про печальный повод для встречи. Когда игнорировать покойника становилось решительно невозможно — особенно в летнюю жару, — его старались зарыть поскорее, чтоб возобновить гуляние, на этот раз в кабаке.
Поминальная трапеза
Поминальная трапеза

В день похорон в доме умершего собирались родственники и соседи. В начале XIX века в некоторых английских графствах (в частности, в Нортумберленде) гостей на похороны сзывали служащие похоронной конторы. Они никогда не стучали в дверь кулаком, только ключом, который носили с собой. Иногда приглашениями занимался местный звонарь. Перед тем как отправиться на кладбище, гостям предлагали помянуть усопшего. В деревне Им (Дербишир), вошедшей в историю из-за случившейся там в 1665–1666 годах эпидемии чумы, во время которой жители подвергли себя добровольному карантину, на похоронах подавали бисквиты треугольной формы. Угощение запивали темным элем со специями, причем смоченные элем бисквиты оставляли возле ульев, чтобы пчелы тоже помянули усопшего. В Йоркшире в начале XIX века все гости получали круглый сладкий пирожок. Исключением были похороны особ, приживших внебрачного ребенка. Переводить сахар и муку на поминание блудниц считалось нецелесообразным. В семьях посолиднее «похоронный пирог» заворачивали в писчую бумагу и запечатывали черным воском, чтобы гость помянул покойника уже дома. В XVIII веке обертку для пирога украшали «аппетитными» изображениями гробов, черепов со скрещенными костями, могильных мотыг и песочных часов. Таким образом, едок не просто поглощал углеводы, а размышлял о вечности. Прежде чем гроб выносили из дома, гости брали из большой чаши по веточке розмарина, который потом клали на могилу. Как напоминает нам шекспировская Офелия: «Розмарин — это для памяти».

В Шотландии гости клали руку на грудь покойнику, особенно если он погиб насильственной смертью. Во-первых, считалось, что если потрогать покойника, он не будет являться во сне. Поэтому все, даже дети, должны были пройти через эту процедуру. Во-вторых, существовало древнее поверье: если человек погиб насильственной смертью, а среди гостей затесался убийца, раны откроются и начнут кровоточить.

Как и свадьбы, похороны в сельской местности были пешими. Разнообразные суеверия регулировали движение похоронной процессии. Спешка в этом деле недопустима. На западе Уэльса считали, что носильщики гроба должны идти чинно, ведь если процессия движется слишком быстро, новая смерть уже не за горами. В 1922 году в Дорсете было записано поверье, что за похоронной процессией нельзя бежать, иначе торопыгу самого вскоре понесут на кладбище. Важно также, чтобы гроб несли по направлению солнца, т. е. по часовой стрелке.

Одно из интереснейших суеверий гласило, что стоит только похоронной процессии пройти по мосту, за проезд по которому взимается плата, как он тут же станет бесплатным. То же самое касалось частных помещичьих дорог, которые якобы становились открытыми для общественного пользования. Хотя в английском законодательстве нет ни слова о подобных привилегиях, это поверье было живучим. Согласно легенде, еще в XIII веке во время похорон капеллана епископа Эксетера плакальщикам пришлось сменить маршрут из-за плохой погоды. Дорога на кладбище лежала через земли помещика, а тот, наслушавшись суеверий, так перепугался, что велел своим крестьянам забаррикадировать мост. Ведь в противном случае мост стал бы бесплатным! Между крестьянами и участниками похоронной процессии завязалась драка, в результате чего гроб оказался в реке. В более поздние века помещики уже не были столь воинственны. Считалось, что аннулировать право прохода по чужой земле можно, если потребовать с похоронной процессии пошлину. Благодаря этому прецеденту пошлину можно взимать и в будущем. В XIX веке такая пошлина, если она вообще взималась, была чисто символической — например, в виде нескольких булавок.

В некоторых валлийских деревнях, напротив, не полагались на случай, а прокладывали особые «похоронные тропы», чтобы кратчайшим путем добраться до кладбища. На такой дорожке не было ни ям, ни ухабов. За порядком тщательно следили, ведь, согласно поверьям, за три дня до смерти человека по дороге прохаживалась Смерть или скакала на своем коне (точнее, «прохаживался» или «скакал»). А ссориться со Смертью никому не хотелось.

Для пущей торжественности, да и чтобы облегчить путь, гроб иногда помещали в катафалк. Но пожилые провинциалы питали антипатию к катафалкам и просили, чтобы на кладбище их несли родные и близкие. Зачастую носильщики гроба были того же пола, что и покойник. Юную девственницу в последний путь провожали девушки в скромных белых платьях, соломенных шляпках и в белых же перчатках. Незамужних девиц предупреждали, что если им случилось побывать на трех похоронах подряд, обязательно нужно посетить свадьбу. Иначе за четвертыми похоронами последуют их собственные. Гробик с младенцем в соответствии с правилами несла под мышкой женщина. Через гроб матери, скончавшейся при родах, перебрасывали белое полотно. Во многих деревнях Восточной Англии девочек хоронили в белых гробах, которые на кладбище несли школьники в белых костюмчиках и белых перчатках. Мальчиков, напротив, хоронили во всем черном, и плакальщики тоже наряжались в черные одежды, с черными лентами, повязанными через плечо и вокруг пояса. Гроб с маленьким ребенком здесь несли на натянутом белом полотнище.

Пастухов было принято хоронить с клоком шерсти в руках. Этот артефакт покойники должны были предъявить на Страшном суде в качестве оправдания за частые пропуски воскресных служб. Ведь овцы могут заблудиться в любой момент, не сверяясь с календарем, а уж тогда пастуху будет не до проповедей. Аберндинширцы, особенно пожилые, опасались смотреть на похороны из окна или дверного прохода, поэтому обязательно выходили на улицу. Как в Шотландии, так и в Англии несчастливой считалась случайная встреча с похоронной процессией. Нетрудно догадаться, что такая встреча сулила прохожему, если, конечно, он не предпринимал определенные меры. Чтобы отвести несчастье, а заодно и выразить уважение покойному, нужно было снять шляпу. Еще более действенный способ — самому присоединиться к процессии, показывая тем самым, что встреча с ней отнюдь не случайна. Достаточно проследовать за процессией сотню шагов, а затем можно идти по своим делам. В свою очередь, родственники покойного огорчались, случись им повстречать по дороге на кладбище какое-либо несчастливое животное, к примеру зайца. Зато дождь считался доброй приметой, даже если все промокали до нитки. Дождь символизировал, что покойника оплакивают небеса, следовательно, человеком он был хорошим.

Не обходилось без казусов. В Абердине рассказывали о зловредной женушке, долгие годы помыкавшей своим супругом. Вряд ли он сильно огорчился, когда в один прекрасный день она не встала с постели. Чтобы как следует отпраздновать похороны, вдовец не поскупился ни на еду, ни на выпивку. Вследствие обильных возлияний плакальщики поплелись на кладбище, то и дело спотыкаясь, а уже на месте врезались в выступающий угол ограды и в щепы разнесли гроб. И тут из разбитой домовины выскочила покойница, да еще злее прежнего! Оказалось, что все это время она пролежала в коме, но очнулась от столкновения со стеной. Еще несколько лет муж тосковал под ее железной пятой, а когда супруга скончалась во второй раз, предупредил носильщиков: «Вы поосторожнее с тем углом, ребята». К счастью для супруга, повторного воскрешения не произошло.

Кладбище

Проследуем же за столь непохожими процессиями на кладбище. Но здесь наша дорога опять раздваивается! В английских городах богачей и бедняков хоронили на разных кладбищах. Сами кладбища являлись зеркальным отражением как престижных городских кварталов, так и трущоб: мраморные мавзолеи солидных некрополей контрастировали со зловонными кладбищами бедноты. Даже после смерти викторианцы оказывались в той же обстановке, в которой прожили жизнь.

Представителей различных религиозных конфессий хоронили на разных кладбищах, хотя на одном и тот же кладбище могли быть отграниченные участки, где обретали последний приют англиканцы и католики, иудеи и шотландцы-нонконформисты.

В Средние века людей из высших сословий хоронили внутри церкви — в склепах, каменных гробницах или прямо под полом. Иногда гробницы украшали статуями в полный рост, а поскольку человеческая память столь же причудлива, сколь недолговечна, со временем эти скульптуры обрастали легендами. Например, средневековую статую рыцаря в доспехах, установленную в церкви Святого Ботолфа в Иствике (Хартфордшир), считали памятником великану — покровителю деревни.

Могилы остальных традиционно располагались вокруг церкви. На месте захоронения воздвигали могильную плиту, на которой писали имя и даты жизни покойника. Хозяева нередко платили за похороны слуг и покупали им надгробные камни за свой счет. В таком случае имя нанимателя тоже могли выбить на надгробии, причем даже большими буквами, чем имя скончавшегося слуги. Надгробия было принято украшать эпитафиями, в основном сентиментальными, хотя попадаются и довольно ехидные образцы. Известная на всю Великобританию эпитафия украшает могилу в приходе Нортмавин на Шетландских островах. Надпись гласит: «ДОНАЛЬД РОБЕРТСОН (родился 1 января 1785 года, скончался 4 июня 1848 года в возрасте 63 лет). Он был тихим, миролюбивым человеком и добрым христианином. Его безвременная кончина вызвана дуростью ЛОРЕНСА ТУЛЛОХА из Клотертона, который продал ему селитру вместо слабительного, вследствие чего он скончался через три часа после принятия одной дозы».

Со стремительным ростом урбанизации мест на городских кладбищах стало не хватать. В начале XIX века появляются частные кладбища, построенные на деньги акционеров, рассчитывавших получить прибыль от платы за погребения. Стоимость погребения могла быть высока, но скорбящих родственников устраивала чистота и надежность новых кладбищ. Частные некрополи не были привязаны к церкви, своей планировкой они скорее напоминали парки. Усаженные деревьями и цветами, с мраморными обелисками, которые старались перещеголять друг друга роскошью, эти кладбища становились подходящим местом для семейной прогулки в выходной. Кладбищами нового образца считаются некрополь Глазго и кладбище Кенсал-Грин на западе Лондона.

Вместе с тем нерешенным оставался вопрос о захоронениях простого люда. Не имея возможности купить участок на престижном кладбище, небогатые горожане продолжали хоронить мертвецов на кладбищах при церкви. В конце 1830-х годов Джордж Уокер, врач из Лондона, произвел инспекцию городских кладбищ и опубликовал доклад, от которого встали дыбом волосы даже у видавших виды лондонцев. Уокер утверждал, что на кладбищах Ист-Энда видел человеческие кости, сваленные в груду, черепа с остатками волос, гниющие гробы и пьяных могильщиков. Негодование доктора Уокера разделял общественный реформатор Эдвин Чадуик, изучавший положение лондонской бедноты. Чадуик настаивал на создании государственных кладбищ, где малоимущих горожан хоронили бы достойно и за умеренную плату. После докладов Уокера и Чадуика дело сдвинулось с мертвой точки. В 1852 году был принят Акт о городских захоронениях, положивший начало открытию новых кладбищ за городской чертой. В 1880-х стоимость захоронения на муниципальном кладбище варьировалась от фунта до пяти фунтов в зависимости от «класса» могилы, т. е. ее размера и месторасположения. За надгробие приходилось платить дополнительно.
Чтобы не разориться на похоронах, небогатые англичане загодя покупали похоронную страховку, делая еженедельные выплаты в размере от трех до десяти пенсов. За неимением страховки они готовы были отнести ростовщику любые ценности, лишь бы только избежать страшной участи — захоронения в общей могиле. Нет на свете ничего ужаснее и постыднее. Так называемые «похороны нищего» являлись полной противоположностью викторианскому идеалу похорон. Эта участь была уготована тем, кого хоронили за счет прихода, например обитателям работных домов. Казалось, что саму процедуру похорон тщательно разработали, чтобы унизить покойника и его семью. Тела клали в грубо сколоченные гробы, которые опускали в общую могилу. Молитвы над ними читали наспех. Самой тяжкой обидой для родни покойного был запрет на установку надгробия, существовавший в некоторых приходах. Общая могила должна была оставаться анонимной, чтобы имена мертвых бедняков исчезли из людской памяти. Подобные похороны считались таким бесчестьем, что некоторые семьи, скопив немного денег, добивались эксгумации своего покойника из общей могилы, чтобы перезахоронить его уже в отдельной.
Все-таки сельский погост по сравнению с городскими кладбищами выглядел куда уютнее. Туда-то мы и отправимся сейчас, примкнув к пешей траурной процессии. Покойника на кладбище следовало вносить ногами вперед, а хоронить ногами на восток. В Дербишире считали, что в таком случае умершему проще будет подняться во время Страшного суда, когда Иисус взойдет на Масличную гору на востоке. В большинстве приходов северная часть кладбища считалась непригодной для погребения добропорядочных христиан. Там хоронили чужаков, нищих, самоубийц, некрещеных младенцев. В Хартфордшире верили, что по этой стороне бродит дьявол. Как объясняет фольклорист Стив Роуд, это суеверие связано с архитектурой английских церквей, расположенных на оси восток — запад. Таким образом, вход на кладбище оказывался с юга, так что входящие могли сразу же увидеть могилы, расположенные на южной стороне. Захоронения на северной стороне были скрыты от людских глаз, поэтому и хоронили там тех, о ком лишний раз лучше не вспоминать. К тому же, северная сторона находилась в тени от здания церкви. Лежать там после смерти будет зябко.

Повсеместным был страх погребения заживо. Масла в огонь подливали рассказы о стуке из склепов, а также байки могильщиков, якобы находивших скрюченные в странных позах скелеты. Чтобы избежать этой страшной участи, обеспокоенные граждане принимали меры. Особенно расстарался преподобный Ричард Орме, викарий церкви Всех Святых в Хартфорде, оставивший подробные инструкции касательно собственных похорон. Беспокойного священника погребли в надземной гробнице, забор вокруг нее с одной стороны разобрали, чтобы покойнику проще было выбраться, случись ему ожить. Запасной ключ от гробницы положили в гроб, вместе с буханкой хлеба и бутылкой вина (на случай, если у покойника разыграется аппетит). Хотя викария похоронили в 1845 году, потомки, верные его наказам, запечатали гробницу только в 1881.

Кладбище города Лидса
Кладбище города Лидса
 Сельское кладбище
Сельское кладбище
Церковный староста и священник возле кладбища
Церковный староста и священник возле кладбища

Во время похорон в церкви били в колокол — в память об умершем или, согласно популярному мнению, чтобы отогнать злых духов от могилы. Отсюда и пошло выражение «по ком звонит колокол», увековеченное как в стихотворении Джонна Донна, так и в романе Эрнеста Хемингуэя. В зависимости от графства по числу колокольных ударов узнавали пол умершего. К примеру, в Мэршеме (Норфолк) выстраивалась своеобразная иерархия: 9 раз звонили по женатому мужчине, 8 — по холостяку, 7 — по замужней женщине, 6 — по старой деве, 4 — по мальчику и 3 — по девочке.

В Шотландии верили, что дух последнего покойника будет сторожить кладбище до тех пор, пока следующий призрак не сменит его на этом посту. В обязанности призрака входило наблюдение за тем, чтобы в освященной земле случайно не зарыли самоубийцу или некрещеного младенца. Непонятно, правда, как именно он должен был предотвращать подобные нарушения. Возможно, появиться перед плакальщиками и препроводить их в северную часть. Поскольку никому не хотелось, чтобы именно их дедушка так утруждал себя после смерти, в случае нескольких похорон в один день каждая процессия старалась добраться до кладбища первой. У ворот запросто могла завязаться потасовка. Однако чаще всего несколько ночей после похорон могилу сторожили не призраки, а родные покойника, из опасения, что до тела доберутся похитители трупов, они же «воскресители».
Кражи тел стали серьезной проблемой в Англии XVIII — начала XIX века. С развитием медицины требовалось все больше трупов для вскрытия в анатомических театрах. Одна беда — по закону для этих целей дозволялось использовать только тела висельников. Посмертное вскрытие считалось частью наказания. Хотя в Англии вешали достаточно преступников, их тела не могли обеспечить все медицинские университеты. Из-за нехватки трупов некоторые врачи прибегали к услугам «похитителей тел», которые тайком вскрывали свежие захоронения и уносили мертвецов. Поговаривали, что именно «воскресители» распускают слухи о привидениях, чтобы никто не отважился прийти на кладбище ночной порой, а сами они могли без помех заниматься своим бесчестным ремеслом. Доходило до абсурда — некий житель Уитвелла, городка в Хартфордшире, хвастался, что самолично выкопал и продал тело своей бабушки! По крайней мере, деньги остались в семье. Английские законодатели боролись с этой проблемой как могли, но их решения не вызывали энтузиазма среди простого люда. В 1832 году был принят Анатомический акт, согласно которому врачи получили право вскрывать тела неопознанных нищих, заключенных и обитателей работных домов. Этот закон вызвал возмущение среди малоимущих слоев населения, ведь посмертное вскрытие стойко ассоциировалось с наказанием. «Теперь с нами будут обращаться как с преступниками», — рассуждали бедняки. Если они и раньше не особенно доверяли врачам, то после Акта 1832 года пришли к выводу, что те нарочно будут залечивать их до смерти, чтобы заполучить их труп! Но так или иначе, а воровство тел начиная с 1830-х годов пошло на спад.

Среди горожан среднего класса и аристократии было принято расходиться по домам сразу после похорон. На память гостям выдавали карточки, на которых были написаны имя и возраст умершего, дата смерти и месторасположение могилы. Зато гостеприимные провинциалы устраивали поминки, во время которых подавали ветчину, овощи, разнообразные пироги и всегда вдоволь чая. Чтобы на всех гостей хватило столовых приборов, их одалживали у соседей, в местном кабаке или даже у гробовщика, в лавке которого хранились запасы на все случаи жизни и смерти.  В сельских церквях практиковался интересный обычай поминовения усопших девственниц. На скамью, где они сидели при жизни, прикрепляли венок из искусственных цветов, шелковых или бумажных, с белой бумажной перчаткой в центре. На перчатке писали имя и возраст покойницы. В качестве символа чистоты на могиле девственницы сажали куст белых роз. В Уорикшире родственницы покойного приходили на первую после похорон службу в траурным вуалях, но не откидывали их с лица и не вставали с места даже во время пения гимнов. Могилы там украшали цветами не только в день смерти, но и в день рождения покойника. Особым почтением к мертвым отличались валлийцы. Они посещали могилы в Вербное воскресенье или на Пасху, выпалывали сорняки, заново белили надгробья, а могилу украшали цветами.

Траур

Вслед за похоронами наступало время для тщательно продуманного и очень сложного викторианского ритуала — траура. Траурные одежды носили представители всех сословий, хотя пролетариат уделял им гораздо меньше внимания, чем «сливки общества». Последние должны были на некоторое время отказаться от увеселений, не посещать балы и не давать приемы. Целый год после смерти мужа вдова принимала только близких друзей, а о том, чтобы вести активную светскую жизнь, не могло быть и речи. Особое внимание уделяли внешнему виду. Мужчины обходились черной лентой на шляпе и черной повязкой выше локтя, а вот женщинам приходилось тщательно подбирать наряд в зависимости от близости родства с покойным и временем, истекшим с момента его смерти. Если умирал кто-то из хозяйской семьи, слуги тоже носили траур. Горничные надевали чепчики, воротнички и манжеты из черного крепа, шелковой ткани с неровной, шероховатой поверхностью. Для мужской прислуги хозяева покупали черные ливреи с матовыми пуговицами. Даже дети носили черные платьица, а распашонки младенцев украшали черными ленточками. В Музее Йорка выставлена кукла, одетая в строгое черное платье, — когда дело касалось траура, никто не оставался в стороне!

Викторианцы различали четыре периода траура — первый, второй, обычный и полутраур. Для вдовы первый период длился год и месяц с момента смерти мужа, а каждый последующий этап — еще шесть месяцев. Похожие правила регулировали траур и по остальным членам семьи. К примеру, мать, потерявшая ребенка, носила строгий (первый) траур шесть месяцев. Женщина, у которой скончался кузен, вообще избегала первых двух этапов и носила обычный траур от месяца до шести недель. Чем же различались эти периоды? Возьмем за образец викторианскую вдову. В первый период вся ее одежда была черного цвета, за исключением белого домашнего чепца, воротничков и широких белых манжет, о которые вдова могла вытирать горькие слезы. Ленты на панталонах и нижних юбках тоже были черными. Платья для строгого траура шили из бомбазина и отделывали крепом. Бомбазин, или бумазею, в те годы изготавливали из шерсти, переплетенной с шелком. В эпоху, когда ценились легкие и блестящие материи, тусклый бомбазин воплощал уныние. Именно поэтому он идеально подходил для траурного убранства. Напротив, наряды из шелка и других переливающихся тканей считались вульгарными в эту скорбную пору. Выходя на улицу, вдова надевала черный чепец, иногда с вуалью, накидывала пелерину из крепа, клалп в карман носовой платок с черной каемкой и брала черный же зонтик.  Второй период был не менее строгим, однако вдовам позволялось носить меньше крепа (креп быстро выцветал и портился от дождя, так что возни с ним было немало). В обычный траур вдовам дозволялось носить черные или черно-белые платья из любых тканей. По истечении двух лет с момента смерти мужа для вдов наступал долгожданный период полутраура. Помимо черного и белого цветов разрешалось использовать лиловый, пурпурный и серый. Советы и рекомендации вдовам давали многочисленные журналы мод. В них же знакомились с новейшими фасонами траурных платьев, после чего заказывали понравившийся наряд портнихе. Готовые платья и аксессуары продавались в магазинах, специализировавшихся на траурном убранстве, крупнейшие из них располагались на Риджент-стрит в Лондоне.

Траурные украшения заслуживают отдельного упоминания. В первый год траура вдове позволялось носить исключительно украшения из гагата (небогатые, но хитроумные вдовы заменяли его гуттаперчей). Для глубокого траура поверхности гагатовых украшений оставляли матовыми. Лу Тейлор, исследовательница викторианского костюма, связывает запрет на блестящие поверхности украшений с суевериями, касающимися отражения покойника: по тому же принципу занавешивали зеркала в доме умершего. Второму и обычному трауру сопутствовали черные и белые украшения, особенно из жемчуга, символизировавшего слезы. Во время полутраура дамы наконец-то могли покрасоваться в бриллиантах. Традиционными траурными украшениями были медальоны с портретами, фотографиями или прядями волос покойных. Из волос любимых покойников также плели браслеты, ожерелья, кольца и броши.

 «Нелегкая доля вдовы». Иллюстрация из журнала «Arthur's Ноте Magazine» конца XIX века
«Нелегкая доля вдовы». Иллюстрация из журнала «Arthur’s Ноте Magazine» конца XIX века
Траурные платья конца XIX века
Траурные платья конца XIX века

 Горе той светской леди, которая отказалась бы соблюдать все эти предписания! Злые языки еще долго трепали бы ее имя. Дамы из среднего класса прикладывали все усилия, чтобы походить на аристократок, тщательно копировали их этикет и манеру одеваться, в том числе и во время траура. Именно эти вдовушки относились к траурным нарядам с особым тщанием и засыпали журналы письмами, уточняя малейшие детали соответствующего туалета. С другой стороны, бедные вдовы не могли соблюсти все четыре траурных периода, ведь для каждого требовалось покупать обновку, а со смертью кормильца многие женщины оставались без гроша. При наличии денег они шили черное платье, в крайнем случае — перекрашивали в черный цвет свой повседневный наряд. По окончании отведенного на траур срока многие вдовы не снимали черные одежды. Примером им служила королева Виктория, которая в течение 40 лет носила траур по принцу Альберту. Даже на празднование своего «бриллиантового юбилея» — шестьдесят лет на троне — она пожаловала в черном платье и вдовьем чепце. Однако суеверные йоркширки не разделяли позицию королевы в этом вопросе. Как только срок траура истекал, они тут же избавлялись от темных и мрачных платьев. Дело даже не в том, что унылые наряды успевали им опостылеть. Цепляться за траурное платье означало накликать новую смерть.

Особые случаи: смертная казнь, насильственная смерть и самоубийство

Преступники, безумцы и самоубийцы даже после смерти подлежали всеобщему презрению. Тела их не зарывали в землю там, где хоронили приличных людей, а их души в силу лежащего на них проклятия не обретали покоя.  Смертная казнь в XIX столетии применялась довольно часто. Она осуществлялась через повешение, хотя английское законодательство предусматривало и такие меры, как отсечение головы, четвертование, сожжение на костре или варка в кипятке. К счастью, эти средневековые пережитки уже не применялись на практике, хотя законодательно четвертование и отсечение головы отменили только в 1870 году. По действующим законам повешение происходило публично, хотя с начала XIX века стали раздаваться отдельные требования сделать процедуру закрытой (этим просьбам вняли только в 1868 году). До 1808 года смертной казни могли подвергнуть даже за карманную кражу, если сумма украденного превышала 5 шиллингов. Вместе с тем многие судьи выступали против столь сурового наказания, и законы начали постепенно смягчаться. В 1823 году парламент принял акт, позволявший заменять преступникам смертную казнь на более мягкие наказания — такие, как тюремное заключение, каторга или высылка в колонии. Для женщин и несовершеннолетних преступников активно применялась порка. В 1861 году смертную казнь оставили только для таких преступлений, как убийство, пиратство, поджог королевских верфей и арсеналов, а также государственная измена. Серьезной проблемой на протяжении всего столетия оставалась казнь детей. Теоретически это наказание могло применяться к любому гражданину начиная с 7–8 лет. Только в 1908 году законодатели подняли возраст смертной казни до 16 лет. Еще одна «гуманистическая» реформа произошла в 1866 году по настоянию ирландского врача Сэмюэля Хотона, опубликовавшего очерк под названием «О повешении, рассмотренном с механической и физиологической точек зрения». Проблема заключалась в том, что повешение осуществлялось путем удушения преступника в петле. При этом смерть наступала долго и мучительно, и бывали случаи, когда приговоренный не умирал и через полчаса после начала казни. После публикации очерка процедуру повешения изменили. Приговоренного стали сбрасывать с высокого эшафота через специальный люк. Веревка под тяжестью тела ломала позвоночник, и смерть наступала мгновенно.

 

Вплоть до 1783 года виселица в Лондоне располагалась на перекрестке современных улиц Эджвер-роуд и Оксфорд-стрит, там, где сейчас находится Мраморная Арка. В XII веке эту территорию занимали Тайбернские поля, поросшие вязами, которым лондонцы нашли удачное применение — стали вешать на них преступников. Но с ростом урбанизации кандидатов на повешение становилось все больше, а деревьев меньше, так что в Тайберне соорудили виселицу. Первое упоминание о тройной тайбернской виселице относится к концу XVI века. Время от времени ее чинили, но в 1759 году решили заменить постоянную виселицу передвижной. Вплоть до последнего повешения в ноябре 1783 года виселицу собирали перед каждой казнью. Осужденные дожидались казни в тюрьме, зачастую в Ньюгейт, откуда в назначенный день их везли к «тайбернскому дереву». Их маршрут породил поговорку «отправиться на запад», т. е. быть казненным. Существовала и масса других идиом, связанных с повешением. Вот некоторые из них: болеутоляющее ожерелье, конопляный воротник, конопляный галстук — петля. Картинная рамка шерифа, трехногая кобыла, тройное дерево — виселица. Подняться в кровать по лестнице — взойти на эшафот. Отдохнуть в лошадином колпаке, умереть от конопляной лихорадки — быть повешенным. Танцевать под ньюгейтскую волынку, танцевать тайбернскую джигу, танцевать на балу у шерифа и показывать гостям язык — дергаться в петле. С сухим языком и мокрыми штанами — описание результата повешения. Висельные яблочки — повешенные. Тайбернский цветочек — малолетний вор, который рано или поздно «дозреет» до петли. Конопляная вдова — женщина, чей муж был повешен.
После повешения тело преступника оставляли болтаться в петле примерно час для пущего устрашения зрителей. Начиналась настоящая фантасмагория, потому что женщины хватали труп за руки и терлись о них щеками — считалось, что это лечит прыщи и бородавки. К телу подносили младенцев, страдавших от кожных болезней, чтобы «смертный пот» исцелил их язвы. Щепки от виселицы слыли хорошим средством от зубной боли, а конопляная удавка приносила удачу. Кусками веревки торговал палач, и чем известнее был преступник, тем дороже она ценилась. Из высушенной руки повешенного можно было изготовить «руку славы». Руку следовало отрубить, пока тело еще висело в петле. Потом из руки выжимали всю кровь, мариновали руку в смеси соли, перца и селитры, высушивали на солнце, а между пальцами вставляли свечу, изготовленную из жира повешенного, воска и кунжутного масла. Считалось, что если грабитель зажжет эту свечу, перед ним откроется любая дверь. Более того, обитатели дома погрузятся в глубокий сон, пока вор будет выносить их добро.
Казненных преступников не хоронили в освященной земле, т. е. в пределах кладбища. Самоубийцы, совершившие тяжкий грех осознанно, приравнивались к преступникам или безумцам. Совершивших неудачную попытку суицида заключали в сумасшедшие дома, а тех, кому удалось наложить на себя руки, ожидали посмертные злоключения. С их телами обращались варварски, чтобы не только причинить как можно больше неудобства духу покойника, но и внушить страх живым и отвадить их от подобной затеи. До 1823 года «нехороших» покойников хоронили на обочине или возле перекрестка дорог. Надгробие не воздвигали, чтобы над останками ежедневно прохаживались ничего не подозревающие прохожие — пусть грешнику и после смерти не будет покоя! Вплоть до XX века «дурных» покойников клали в гроб лицом вниз с тем расчетом, что если мертвецы захотят откопаться, чтобы продолжать злодейства, то будут зарываться в землю все глубже и глубже. Похороны проводили ночью, покойников не отпевали, а в некоторых случаях тела даже протыкали колом. Этот устрашающий обычай давал пищу местным легендам, в частности о том, что тот или иной кол пустил ветви и превратился в дерево. В отличие от схожих румынских обрядов в Англии обычай протыкать тело колом не связан с предотвращением вампиризма, тем более что до появления повести Джона Полидори «Вампир» (1819) англичане мало интересовались ожившими кровопийцами. Гораздо убедительнее кажется версия, что кол должен был помешать воскрешению тела во время Страшного суда. В Шотландии тела самоубийц выносили не через дверь, а через приподнятую соломенную крышу. Подобные меры должны были предотвратить визиты покойника. Даже если его дух подберется к дому, то все равно не вспомнит, как проникнуть внутрь.

В 1823 году особый парламентский акт повелел всем приходам выделять для похорон преступников, безумцев и самоубийц участок неосвященной земли. Запрещались придорожные похороны, а также применение кола. Самоубийц отныне позволялось хоронить и на кладбище, но в самой неприглядной северной части. Несмотря на эти поблажки, Акт 1823 года сохранил как запрет на отпевание, так и время похорон, уточнив, что похороны должны проводиться между девятью вечера и полуночью. Для тех, кто покончил с собой в приступе безумия, делали послабление: над ними читали молитвы, но все равно хоронили в северной части кладбища. Еще одним «исключительным» видом смерти был несчастный случай. Как это ни парадоксально, во многих прибрежных районах верили, что тонущего человека лучше не спасать. Пусть себе идет на дно. Подобную черствость объясняли следующим образом: море уже выбрало свою жертву, а если отнять ее, в следующий раз море заберет тебя самого. Вдобавок бытовало мнение, что спасенный из воды человек станет заклятым врагом своему спасителю или же что спаситель обязан будет содержать его и похоронить за свой счет. Быть чьим-либо должником люди не хотели, вот и позволяли Господу самому распорядиться жизнью тонущего. Иное дело, если человек уже утонул, — тут важно присмотреться повнимательнее. В Уэльсе верили, что мужские тела плывут лицом вниз, женские — лицом вверх. Хорошо, что хоть не против течения, как некоторые сварливые жены в русских сказках! Чтобы обнаружить тело утопленника, которое долго не всплывало, по воде пускали каравай, утяжеленный ртутью. Там, где хлеб остановится, нужно искать тело. Иногда в этих целях палили из пушек или громко били в барабаны. Из-за громких звуков желчный пузырь утопленника должен был разорваться, вследствие чего тело могло всплыть на поверхность. Хоронили утопленников в соответствии со статусом смерти: если это был несчастный случай, то с добрыми людьми; если человек утопился, то как самоубийцу.

Жизнь после смерти: привидения в английском фольклоре

   Согласно английской народной поэзии, в могиле обитают призраки умерших. И менее всего эти призраки напоминают полупрозрачную субстанцию, растиражированную в популярной литературе. Скорее это аналог румынского вампира или скандинавского драуга — покойник, чье тело вопреки христианским законам не желает лежать смирно. Призрак приходит непосредственно из могилы и туда же возвращается. Хотя рай и ад тоже упоминаются в балладах, они отодвинуты на задний план, а на переднем маячит гроб. В нем компанию призраку составляют черви. В балладе номер 77 из сборника Чайлда призрак объясняет отсутствие рук тем, что черви их отъели, — это еще раз указывает на материальность балладного призрака. Сам визит зачастую связан с дискомфортом в могиле, вызванным чрезмерной скорбью живых. В балладе «Беспокойная могила» («The Unquiet Grave», номер 78) безутешная девушка плачет на могиле любимого год и один день. Наконец из могилы раздается голос: «Кто мешает мне спать?» Девушка умоляет об одном-единственном поцелуе, но поцелуй призрака означал бы для нее смерть. Вальтер Скотт упоминает, что, согласно шотландским суевериям, чрезмерная скорбь живых мешает мертвым обрести покой в загробном мире. Из-за слез, пролитых над могилой, у мертвеца мокнет саван. А спать в мокром белье кому понравится?
Другими причинами для визита балладного призрака может стать желание отомстить за свою смерть, преподнести живым урок, предупредить их о грядущей смерти, забрать их с собой в иной мир, разорвать помолвку, позаботиться об оставшихся сиротами детях или утешить мать. Трогательная история приводится в балладе «Женщина из Эшерз-Уэлл» («The Wife of Usher’s Well», номер 79). У богатой крестьянки было трое сыновей, которые отправились попытать счастье в море. Вскоре она получила известие, что все трое погибли один за другим. Тогда мать пожелала, чтобы море штормило до тех пор, пока сыновья не вернутся к ней в плоти и крови. Столь сильным оказалось ее желание, что в День святого Мартина все трое пришли домой. На юношах были шапки из березовой коры, сорванной у райских врат. Ночь напролет сыновья пировали со своей матушкой, а на рассвете, как только прокричал петух, им пришлось уйти. Хоть они и покинули ее навсегда, но, по крайней мере, зашли попрощаться напоследок.
Хотя балладный призрак похож на живого мертвеца, легенды о вампирах как таковых, т. е. об оживших трупах, сосущих кровь, нехарактерны для английского фольклора. Тем не менее в средневековых летописях попадаются сведения о чем-то подобном. В конце XII века Уильям Ньюбургский записал свидетельства о живучих покойниках. Один из них выбрался из могилы в 1196 году и слонялся по улицам Эника (Нортумберленд), источая гнилостный запах, вследствие чего в городке началась эпидемия. Двое смельчаков раскопали могилу, в которой беспокойный труп отдыхал днем, и увидели, что он весь раздулся от крови. После того как сердце ожившего мертвеца вырвали, а его тело сожгли, эпидемия прекратилась. Но в целом сведения о таких происшествиях редки, и далеко не во всех историях об оживших мертвецах фигурировала кровь.  Уже в XIX веке, после популяризации восточноевропейских легенд о вампирах, английские этнографы постарались отыскать упырей и в родном фольклоре. Мари Тревельян упоминает о валлийских вампирах, хотя в записанной ею истории вампир скорее олицетворяет жадность. Некий фермер был таким сквалыгой, что, по словам родни, «мог кровь из камня высосать». После его смерти все состояние отошло старшему сыну. А когда скончался сын, родственники почему-то не стали устраивать бдение над телом и оставили покойника в комнате на ночь. Утром на теле умершего обнаружили следы укусов. Поразмыслив, семейство пришло к выводу, что это покойный скряга навестил сыночка, «чтобы проверить, нельзя ли еще что-нибудь высосать из трупа». Как видно, метафора с камнем пришлась ему по душе. Когда последующие поколения замечали на покойниках странные отметины, то лишь вздыхали: «Ну вот, опять старикашка позабавился!».   В некоторых случаях призрака можно было вызвать посредством определенных действий. Хартфордширские ребятишки верили, что если в полночь несколько раз обежать вокруг могилы, из нее высунется покойник, а то и сам дьявол. В некоторых графствах такой репутацией пользовались не все могилы, а лишь избранные. Нехорошей слыла могила мельника на кладбище возле холма Хайдаун, что в западном Сассексе. Если обежать вокруг нее семь раз, дух мельника Джона Оливера выскочит и пустится вдогонку. С этой могилой связана еще одна легенда: будучи уверенным, что во время Страшного суда земля перевернется, мельник распорядился, чтобы его погребли вниз головой. Подобные истории рассказывали и о других захоронениях по всей Англии.
  Тревожить духов по пустякам было чревато неприятностями. Чаще всего призраки сами являлись перед ничего не подозревающими людьми. Английские призраки могли принимать обличье животных и птиц (вороны, белой совы, коровы или черного быка, вепря, кота или огромного пса). Воображению жителей Мартинхоу (Девон) можно только позавидовать: местный призрак оборачивался в черного пса и разъезжал в огненной колеснице, запряженной четырьмя слонами! Не меньшей популярностью пользовались истории о призраках в человеческом облике, пусть и пугающем. Довольно часто они появлялись сразу же после похорон. Вернувшись с кладбища, плакальщики заставали привидение дома: оно грелось у камина и дожидалось поминок по себе. Дух некого Тома Тренемана из Айвибриджа (Девон) возник на кухне и до смерти напугал посудомойку. Призрак мистера Лайда из деревни Салкомб Реджис (Девон) подсел прямо к столу, испортив родственникам тризну. Вместо того чтобы горестно вздыхать и произносить речи о покойнике, им пришлось ломать голову, как же его прогнать.
Привидения бродили как поодиночке, так и большими группами. Историю о призрачной процессии рассказывали в Дареме. В стародавние времена у одного барона была дочь Абигайль. Как это часто случается, девица втайне вздыхала по небогатому красавцу, но отец распорядился иначе. Абигайль сосватали за богача, а ее возлюбленного изгнали из баронских земель. Покорная родительской воле девушка пошла под венец с нелюбимым. Сразу после венчания молодожены во главе кавалькады гостей отправились на прогулку. В замке их ожидал роскошный пир. Глашатаи застыли на башнях, готовясь протрубить сигнал, стоит только всадникам показаться у ворот. Слуги расставляли на столах изысканные яства, а сам барон мерил шагами парадную залу, дожидаясь припозднившихся молодоженов. Час тянулся за часом, вот уж и полночь пробило, а от них — ни слуху ни духу. Лишь ранним утром послышался глухой топот копыт. Свадебная процессия показалась из леса. Всадники спешились и, не произнеся ни слова, прошествовали в замок. Слуги кинулись к ним с расспросами, но в ужасе отшатнулись, а сам барон упал без чувств. По лицам вошедших стекала кровь. В зал ворвался ветер, а как только присутствующие опомнились, от призраков не осталось и следа. Чуть позже обезображенные тела молодоженов и гостей нашли в овраге. Разбойников, совершивших это злодейство, так и не поймали, но ни у кого не оставалось сомнений, что их вожаком был отвергнутый любовник Абигайль.
 В общении с привидениями срабатывал такой наивный метод, как «если я его не вижу, он не видит меня». Шропширцы верили, что призрак рано или поздно оставит девушку в покое, если та закроет лицо фартуком. При виде Дикой охоты следовало упасть ничком, закрыть глаза, скрестить руки и ноги и твердить «Отче наш». Призраки проскачут мимо, не причинив вреда. В Шотландии полагали, что злые духи неспособны пересекать текущую воду, причем особенно неприятен для них ручей, текущий с севера на юг. Чтобы избежать преследования нечистой силы, достаточно перепрыгнуть через такой ручеек. Смельчакам предлагали другой способ — призрак исчезнет, если обойти вокруг него 9 раз. Но проще всего общение с привидениями давалось людям разговорчивым. Согласно традиции, призрак не может первым начать беседу. Ночь за ночью он будет маячить перед глазами и многозначительно помалкивать, пока человек не спросит, что же, черт побери, ему нужно. В этом случае призрак поведает свою скорбную историю или попросит помощи. В качестве доброй услуги призраку можно было отыскать его тело и предать христианскому погребению. В конце XVIII века на путешественников нагонял страх безголовый призрак коробейника, бродивший по дороге вблизи Байгрева (Хартфордшир). Как-то раз коробейник возвращался домой с хорошим барышом, но в дороге его застигла буря. Пришлось искать ночлег на ближайшей ферме. Позарившись на выручку, фермер убил торговца, после чего сбросил тело в высохший колодец, а голову зарыл отдельно. Еще долго привидение прогуливалось вдоль дороги, держа под мышкой свою голову. Много лет спустя останки коробейника нашли и похоронили, после чего зловещие визиты прекратились.
В каждом графстве можно было насчитать добрую сотню историй о безголовых призраках. Например, в Ланкашире рассказывали о гуляке, который поздно ночью шел домой из кабака. Ему повстречалась женщина в длиннополом плаще и чепце с широкими полями, полностью скрывавшими ее лицо. Незнакомка несла большую корзину. Как ни старался наш балагур завести с ней беседу, скромница все отмалчивалась. Исчерпав темы для разговоров, галантный кавалер предложил донести ее поклажу. «Благодарю вас», — донеслось откуда-то снизу, как только корзина перекочевала в его руки. Удивленный мужчина огляделся по сторонам, а потом, пораженный догадкой, откинул с корзины белое полотно. На дне ему кокетливо улыбалась женская голова. Завопив, гуляка понесся в деревню, а призрачная голова парила рядом, норовя цапнуть его за щиколотку. Вместо просьбы о погребении призраки порой выдвигали довольно необычные требования. Возвращаясь с поля, батрак из графства Гламорган (Уэльс) столкнулся с леди в белом. «Твоя жена только что разрешилась от бремени. Принеси же мне ребенка, чтобы избавить меня от мук», — взмолилась леди. Крики новорожденного вскоре подтвердили ее слова. Тем не менее, валлийцу не хотелось нести своего малыша незнакомому привидению. Мало ли что оно сотворит с ребенком! Решено было окрестить новорожденного и тогда уже показать его бестелесной даме. Но когда батрак вместе с малышом вернулся на место встречи, то увидел, что привидение стенает и заламывает руки. Залогом его спасения был поцелуй некрещеного дитяти.
Привидения обитают в местах, так или иначе связанных с их смертью. К примеру, в реке Риббл, что в Ланкашире, обязанности водяного выполняла Пег-о-Нелл. Именно такой была посмертная профессия служанки из Клитероу, провалившейся под лед, когда жестокие хозяева послали ее за водой в морозную ночь. Дух служанки привязался к реке и каждые 7 лет требовал жертвы. По части жертв Пег была непривередлива: вместо человека охотно забирала и животное, поэтому крестьяне топили для нее кошек и собак. Рассказывали про безрассудного юнца, который, несмотря на предупреждения, решил верхом пересечь реку как раз в седьмой год после последнего жертвоприношения. Внезапно возникший поток воды поглотил и наездника, и лошадь. В Уэстморленде рассказывали другую историю: в 1834 году некий пастух вместе с женой поселился в коттедже в Мартиндейле. Однажды в утренней полумгле пастух отправился сгонять коров на пастбище и вдруг услышал, как его пес предупреждающе зарычал. Мимо них прошла женщина с ребенком на руках. Хотя внезапное появление незнакомки испугало мужчину, он окликнул ее и спросил, не нужна ли ей помощь. Тогда-то она и поведала ему о своих горестях. Сорок лет назад она проживала в том самом коттедже, где поселились супруги. Девушка пала жертвой богатого соблазнителя, а тот, узнав, что его любовница носит дитя, дал ей выпить какое-то лекарство, якобы вызывавшее выкидыш. Снадобье оказалось ядом и стоило жизни не только ребенку, но и матери. С тех пор ее призрак скитается по окрестностям и несет с собой плод своего греха. Только через сто лет с момента смерти она сможет обрести покой. Испуганный пастух вернулся домой, и вскоре они с женой покинули проклятое место.
Любой английский город может похвастаться целым выводком мятущихся духов. Привидения разгуливают по улицам, но еще больше им нравится домашний уют. Наверное, поэтому английские поместья так и кишат призраками.
В поместье Клоптон-Хаус в Стратфорде (Уорикшир) уживались целых три привидения. Одним из них был призрак Маргарет Клоптон, утопившейся в 1563 году, после того как отец запретил ей выходить замуж за любимого. Есть вероятность, что именно она послужила прототипом Офелии в пьесе Уильяма Шекспира, уроженца здешних мест. Вместе с ней по усадьбе бродил дух Шарлотты Клоптон, жертвы чумы 1564 года. Опасаясь распространения заразы, родственники поспешили отнести ее тело в фамильный склеп. Через неделю скончался еще один член семьи, так что Клоптоны вновь открыли усыпальницу и… застыли на пороге. Гроб Шарлотты был пуст, а ее тело обнаружили в углу, привалившимся к стене. Из-за тяжелой болезни девушка впала в забытье, а очнулась уже в склепе, где скончалась в темноте и одиночестве. От невыносимых мук она впилась зубами себе в плечо, именно в такой позе ее обнаружили скорбящие родичи. Компанию двум прелестным дамам составлял священник, убитый здесь в конце XVI века. Его тело приволокли в одну из спален, после чего на полу осталась несмываемая полоса крови. Не менее мрачные слухи ходили о поместье Хэден Холл в Стаффордшире. В раннем Средневековье молодой священник из аббатства Хэйле нарушил свои обеты из-за любви к прекрасной прихожанке.  Влюбленные решили покинуть аббатство по подземному ходу, соединявшему его с поместьем неподалеку. Беглецов поймали и в назидание другим распутникам, замуровали в подземелье. Их призраки томятся в стенах Хэден-Холла.

Привидение могло последовать за человеком, ставшим причиной его смерти, а уже потом обосноваться в жилище убийцы. Когда юноша по имени Роберт Стюарт вернулся из гранд-тура в родное поместье в Алланбэнке (Шотландия), у ворот его поджидала призрачная девушка в кружевном платье, с лицом, вымазанным кровью. При виде призрака юноша упал в обморок. Его родители удивлялись: до приезда сына ничего сверхъестественного в поместье не наблюдалось! Слуги, которые то и дело слышали странные шорохи, косились на молодого господина с подозрением. Кто-то привозит из Европы букет венерических болезней, а вот их хозяин-повеса личного призрака привез! В конце концов юноша сознался, что в Париже закрутил роман с молоденькой послушницей по имени Жанна де ла Салль. Роберт пообещал на ней жениться, хотя с самого начала знал, что родители не одобрят брак с иностранкой. Вдоволь натешившись, он собирался покинуть город, но Жанна, узнав, что жених ее бросает, преградила ему дорогу. Когда она попыталась забраться к нему в карету, Роберт велел кучеру пустить лошадей вскачь. Девушка упала, и заднее колесо проехало по ее лицу. Перед смертью Жанна успела прокричать: «Роберт Стюарт, на какой бы женщине ты ни женился, я буду между вами!» Последовав за горе-женихом в Шотландию, ее дух поселился в его поместье и, выполняя свою угрозу, начал до истерики пугать его новую жену. Тогда Роберт проявил смекалку. Он описал художнику внешность погибшей любовницы, и тот набросал ее портрет, который повесили в гостиной между портретами Роберта и его супруги. Призрачной Жанне так понравилась эта композиция, что на время она перестала досаждать семейству. Но стоило жене Роберта убрать ее портрет, как все началось заново. В народе этого призрака прозвали «Pearlin Jean» — «Кружевная Джин», от слово «pearlin» — «кружево». Ее даже воспели в стихах «О, Кружевная Джин!»:

О, Кружевная Джин!
Ты бродишь по дорожке,
По дому и в холмах,
Глазами дикой кошки
Вселяешь в душу страх.

Из следующей истории непонятно, почему призрак выбрал именно это место проживания, но сама история весьма интересная. В 1890 году некая дама из Кембриджа зашла осмотреть дом, выставленный на продажу Сообщив, что хозяйка вот-вот освободится, горничная проводила ее в гостиную. Там ее внимание привлек портрет над камином. На полотне была изображена женщина в ярко-зеленом платье и шляпке с алым пером. Выражение лица этой особы показалось гостье неприятным, как будто зловещим. К счастью, ей не пришлось долго оставаться наедине с пугающим портретом. Вернулась служанка, чтобы отвести ее к хозяйке дома, и гостья с облегчением последовала за ней. Поговорив с хозяйкой, дама сообщила о своем намерении купить дом. Обстановка и месторасположение ей понравились. Но хозяйка отчего-то смутилась и, поколебавшись, пробормотала:
— Пожалуй, следует рассказать вам про глупые сплетни о том, что в доме якобы водятся привидения. Хотя сами мы ничего странного тут не замечали.
— Должно быть, это дух той дамы с портрета в гостиной! — догадалась гостья.
— С портрета? — удивилась хозяйка. — Простите, но с какого портрета?
Когда они вернулись в гостиную, покупательница увидела, что над камином висит акварель с сельским пейзажем.
Как можно заметить, большинство из приведенных выше историй повествует о кровавых драмах, произошедших до начала XIX века. Тем не менее, XIX столетие тоже порождало своих призраков. У всех на слуху была история убийства Марии Мартен, широко известная как «Убийство в Красном амбаре». Мария Мартен, дочь ловца кротов, проживала в деревне Полстэд, в Саффолке. Добропорядочностью она не отличалась. К моменту знакомства со своим будущим убийцей, Уильямом Кордером, Мария родила двух детей вне брака. Сам Уильям, сын местного фермера, промышлял воровством и мошенничеством. Не самый подходящий кандидат в женихи, но Мария полагала, что лучшего мужчину она уже не найдет. Мария и Уильям начали тайно встречаться, а после рождения и скоропостижной смерти их ребенка Кордер пообещал взять Марию в жены. В присутствии мачехи Марии Кордер предложил женщине бежать с ним в Ипсвич, где они смогут обвенчаться. По его словам, местные власти собирались наказать Марию за беспутный образ жизни. Решено было встретиться в Красном амбаре — здании на краю деревни, прозванном так за красную черепицу на крыше.

 

18 мая 1827 года Мария отправилась в Красный амбар…и исчезла. Кордер тоже не вернулся домой, но впоследствии написал отцу Марии, что они поженились и проживают на острове Уайт. Хотя родные ждали весточки от дочери, Кордер придумывал различные предлоги для ее молчания. В Полстэде заподозрили неладное. По словам миссис Мартен, ночь за ночью она видела сны, в которых ее посещал призрак Марии и умолял отыскать ее тело в Красном амбаре. Наконец женщина не выдержала и послала мужа на поиски убитой. В указанном месте мистер Мартен откопал труп своей дочери, спрятанный в мешке. Тело почти разложилось, но Марию сумели опознать по зубам и клочкам одежды. На ее шее был затянут зеленый платок Уильяма Кордера. Отыскать убийцу не составило труда. На суде Кордер отрицал свою причастность к смерти Марии. Он клялся, что Мария случайно застрелилась из его пистолета, но суд присяжных признал его виновным и приговорил к повешению. После нескольких дней в тюрьме Уильям Кордер сознался в убийстве, хотя настаивал, что застрелил любовницу случайно, по неосторожности. Одиннадцатого августа 1828 года Кордер был повешен в Саффолке на глазах у многотысячной толпы. Его скелет выставили в качестве наглядного пособия в Королевском колледже хирургов, а его кожей переплели отчет о злодеянии. Еще долгое время убийство в Красном амбаре интриговало современников. Веревку, на которой был повешен Кордер, продали по гинее за кусок, а Красный амбар превратился в местную достопримечательность. Эта история также послужила основой для одноименных баллады и мелодрамы.
В фольклорных сборниках XIX века встречаются упоминая об экзорцистах, изгонявших призраков, но все эти истории относятся к XVIII или, самое позднее, началу XIX века. «Охотники за привидениями» по своей основной профессии были священнослужителями. Они не гнушались оккультных наук, в некоторых случаях сами вызывали духов. Для этого они рисовали на земле круг, но универсального метода не существовало: иногда в круг становился сам экзорцист со товарищи, иногда там появлялся дух, который не мог вырваться за пределы круга. Еще чаще экзорцистов приглашали изгнать какое-нибудь настырное привидение. Силой своих молитв священник укрощал призрака, но не отправлял его в мир иной, а старался заточить в удаленном местечке. Для этого он давал привидению задание столь же скучное, сколь невыполнимое: носить воду в решете, плести веревки из песка или считать травинки. Монотонное занятие должно было отвлечь призрака от пакостей, но и тут мертвые проявляли смекалку. Так, призраку Бенджамина Гейера из Окхэмптона, скончавшегося в 1701 году, было поручено вычерпать воду ситом из пруда. По рассеянности экзорцист не уточнил, можно ли при этом вносить изменения в конструкцию сита. А Бенджи Гейер не зря трижды избирался на пост мэра. Разглядеть бюрократическую лазейку ему не составило труда. Освежевав овцу, призрак расстелил ее шкуру на дне сита и с таким рвением начал черпать воду, что затопил весь городок.
Очень часто экзорцист обращал привидение в черного коня, после чего посылал какого-нибудь смельчака скакать на нем прочь из деревни. Именно так поступили с назойливым духом одного фермера из Дартмура. Обратив его в жеребенка, экзорцист вручил уздечку мальчику-слуте и велел отвести призрака к пруду. Там парнишка должен был оставить призрака, а сам без оглядки мчаться домой. Но если даже Орфей в такой ситуации не выдержал, чего ожидать от сельского паренька? Украдкой он оглянулся и увидел, как призрак огненным шаром упал в реку. На прощание жеребенок отсалютовал задней ногой, да так лихо, что вышиб мальчишке глаз. Известным экзорцистом Корнуолла был преподобный Вудс из Лэдока. Его излюбленный способ борьбы с привидениями заключался в том, чтобы обратить их в животную форму, а после выпороть как следует. Методику своего коллеги перенял пастор Ричардс из Кемборна. Рассказывали, что как-то раз поздней ночью двое шахтеров шли мимо кладбища, где пастор в тот момент охаживал плетью беспокойный дух лорда де Дунстанвилля. Когда экзекуция внезапно прекратилась, призрак наверняка обрадовался. Зато пастор так рассердился на незваных гостей, что гнал их до самой деревни, подстегивая плетью. Изгнание призрака не всегда протекало так уж гладко. В Центральной Англии ходили легенды о молочнице Молли Ли, которая даже после смерти бродила по улицам Бурслема, придерживая на голове кувшин с молоком. Право на частную жизнь старушка не признавала, так что запросто могла появиться в любом жилище. Она присаживалась в уголке, вязала прозрачные чулки и бормотала заклинания (а может, просто считала петли). Горожанам так надоели ее визиты, что они призвали на помощь клир. В местную церковь принесли свиное корыто, возле которого с глубокомысленным видом собрались шестеро пасторов. Они затянули молитву об упокоении души, и призрак Молли вскоре замаячил над крышей церкви. Привидение удалось загнать в корыто, которое тут же зарыли в могиле. Но сладить с упрямой молочницей было так трудно, что во время экзорцизма трое священников скончались, а остальные тяжело заболели.
С наступлением викторианской эпохи отношение к потусторонним явлениям изменилось. Привидения уже не изгоняли, но приглашали в светскую гостиную и просили устраиваться поудобнее. В эпоху небывалого технического прогресса викторианцы искали любую лазейку из сетей материализма. Пусть страну опутали железные дороги, пусть были ярко освещены улицы, но англичанам все равно хотелось верить хоть во что-нибудь, кроме электричества и стали. Хотя англиканство оставалось официальной религией, в XIX веке оно начало сдавать позиции. В Лондоне даже вставал вопрос о закрытии некоторых церквей из-за низкой посещаемости. Вместе с тем во второй половине столетия все большей популярностью пользовались альтернативные религиозные учения, такие как теософия и спиритизм (спиритуализм). Спиритизм, т. е. вера в существование загробной жизни и возможность общения с духами умерших, перекочевал в Англию из США. Следует отметить, что человечество на протяжении тысячелетий верило в общение с призраками. В том виде, в каком спиритизм практиковался в XIX веке, он зародился в 1848 году в городе Гайдсвилль, штат Нью-Йорк. Тамошние жительницы, сестры Кейт и Маргарет Фокс, сообщили знакомым, что вступили в контакт с духом убитого торговца. Призрак якобы общался с ними с помощью перестукиваний. Уже в конце 1880-х сестры признались, что всего-навсего наловчились щелкать пальцами ног, но это уже не имело значения. Спиритизм пустил корни в США, а затем перебрался в Европу.
Начиная с 1850-х годов в Англии наблюдалось настоящее помешательство на спиритизме. В роли посредника между миром живых и мертвых выступали медиумы. В отличие от экзорцистов прежних времен медиумы были светскими фигурами. Происходили они из всех классов, как из аристократической среды, так и с рабочих окраин. Необыкновенную популярность спиритизм приобрел среди скучающих домохозяек, которые тоже впадали в трансы, предсказывали будущее и двигали мебель одной только силой духа. Медиумизм был заразным: если кто-то из членов семьи проявлял сверхъестественные способности, то и остальные начинали замечать за собой что-нибудь этакое. Профессиональные медиумы работали за деньги или, по крайней мере, принимали дорогие подарки от своих клиентов. Сеансы проводились как в снятых помещениях, так и в апартаментах медиума или же по месту проживания клиентов. Паранормальные явления во время сеансов радовали разнообразием: из ниоткуда слышались таинственные стуки, стол, вокруг которого сидели спириты, начинал подпрыгивать, сами собой играли музыкальные инструменты. Отдельные медиумы, по свидетельствам очевидцев, даже взмывали в воздух. Другие умели производить странную липкую субстанцию — эктоплазму. Крайне сложным эффектом была «полная материализация», когда вызванный дух появлялся в полный рост, ходил среди собравшихся гостей и даже мог позировать для фотографии.

  Именно с «полной материализацией» связан один из самых громких спиритических скандалов. В 1870-х годах широкую известность приобрели сеансы совсем юной Флоренс Кук, вызывавшей своего «духовного проводника» — привидение по имени Кейти Кинг. В начале сеанса девушка удалялась в угол комнаты, отгороженный шторкой. Там она садилась на стул, ее руки связывали за спиной, а узлы запечатывали. При благоприятных условиях из-за шторки вскоре появлялась Кейти Кинг, миловидная дева в белом. В полутьме Кейти общалась с гостями, млела от комплиментов, а через некоторое время удалялась. Когда участники сеанса наведывались к Флоренс, то находили ее изможденной, ведь материализация призрака требовала неимоверных энергетических затрат. Со стула она не вставала, а узлы на веревках оставались нетронутыми. В 1874 году один из участников сеанса, Уильям Волкман, внезапно схватил привидение за руку. Тем самым он хотел доказать, что сама Флоренс переодевалась в белые одежды. Остальные спириты вцепились в Волкмана и намяли ему бока, в то время как призрак унесся за шторку. Чтобы восстановить репутацию Флоренс, ее друзья обратились к Уильяму Круксу, известному химику и физику. Тот исследовал феномен материализации призрака и пришел к выводу о подлинности Кейти!

 «Зловещий призрак». Карикатура из журнала «Панч»
«Зловещий призрак». Карикатура из журнала «Панч»
  Ученый не побоялся опубликовать свои заключения, хотя эта публикация едва не стоила ему членства в Лондонском королевском обществе по развитию знаний о природе. Коллегам не понравилось, что Крукс защищает мракобесие, зато спириты ликовали! Поговаривали, правда, и о пикантной подоплеке скандала: разоблачитель мистер Волкман вскоре женился на некой миссис Гаппи, конкурентке Флоренс Кук. А сама Флоренс якобы стала любовницей Крукса, вот ученый и бросился ее защищать. Впрочем, это был далеко не единственный скандал в среде спиритов.
Отношение к спиритизму было неоднозначным. Пресса, в частности сатирический журнал «Панч», высмеивала легковерных «духовидцев».
Проповедники называли сеансы сатанинскими и напоминали о библейском запрете на общение с духами. По другую сторону баррикад находились те, кому спиритизм или заменял религию, или же являлся дополнением к христианской вере. В спиритических кружках было немало верующих англиканцев. Общение с духами не противоречило их религиозным воззрениям: наоборот, тем самым подтверждалось обещание Христа даровать своим последователям вечную жизнь. Призраков рассматривали не только сквозь призму духовности, но и с точки зрения науки. В 1882 году было основано Общество психических исследований, целью которого стало объективное научное изучение паранормальных явлений. В 1893 году членом этого общества стал Артур Конан Дойль, со временем ставший ярым спиритом. Впрочем, самый страшный призрак из всех возможных — это тот, что существует в нашем воображении.
Пожалуй, в каждом графстве рассказывали байки о суеверном господине, который, возвращаясь из кабака после заката, замечал, что его преследует нечто. О том, чтобы оглянуться на адскую тварь, не могло быть и речи. Смелости хватало только чуточку скосить глаза, и тогда боковым зрением он замечал рога. Существо не только шло за ним по пятам, но и цинично трезвонило в похоронный колокол. Обессиленный, на трясущихся ногах, господин добирался до своего крыльца и лишь тогда открывал… что за ним увязалась очень дружелюбная коза!
Автор: Харса Наталья Владимировна 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *